Рожденный в год Собаки под созвездием Близнецов.
Вчера больно наткнулась в себе на одно очень дорогое воспоминание. Такое дорогое, что за годы хранения в анналах памяти это воспоминание густо обросло чувственно розовыми цветочками в романтически голубых облачках и стало похоже на картинку из райской жизни. В моменты особо сильной усталости, подавленности или тревоги, я замедляла свой бег по пересеченной местности под названием Жизнь и вглядывалась в образы давно минувших дней. Глядя на такую красоту я каждый раз ахала, закатив глазки к небу: «Ах! Это было со мной!», глубоко вдыхала пряные ароматы былого и вновь ускорялась. Как ни странно, такой ритуал до сих пор помогал мне пребывать в состоянии относительного благополучия. Вы сгораете от нетерпения узнать, что Это было? Таить не стану. Это была любовь.
А теперь честно…
В то время, когда ниже изложенные события происходили, я называла это «обоюдно выгодным сожительством». В те годы я очень много ездила по стране (по-умному это называется дромомания, а попросту говоря бродяжничество). И так получалось, что каждый город, который я выбирала для временного проживания, бескорыстно дарил мне кров, плов и любоВ. Ситуация с Алексом не была исключением.
Впервые я увидела его под Питером, в осеннем лесу. Что я там делала, говорить не буду, а вот он писал этюд. Признаюсь, что тогда (впрочем, и сейчас тоже) питала трогательный интерес и уважение к творческим людям, особенно к художникам. Поэтому я не задумываясь подошла к нему, чтобы разглядеть, что и как он пишет. Удивление мое было велико, потому что из всех красот окружающего мира этот человек выбрал объектом для изображения пятнистый березовый лист на пожухлой траве. Первое, что он сказал, когда заметил меня: «Пространство нитями опутано иллюзий, и чем крупнее клетка этой сети, тем крупнее душа запутывается в ней». Я ничего не могла ответить на это и молча удалилась.
Потом мы пересеклись в электричке, которая увезла нас из леса в город. Там и познакомились. Он предложил мне посмотреть вместе одно из красивых мест города. Договорились встретиться через пару дней у Лебяжьего канала. К тому времени я удачно сдала урожай и была финансово независима. Он вел меня по Летнему саду среди античных скульптур, упакованных на зиму в деревянные ящики и рассказывал легенды о каждой из них, описывая их так, что у меня сложилось впечатление, будто деревянные ящики прозрачны и я вижу каждую скульптуру в подробностях и деталях, боле того чувствую в них душу. Когда мы вышли на Марсово поле, он объявил, что я с этого момента я буду жить у него и иначе быть не может. «Ха-ха, - подумала я, - Конечно, не может, потому что за прогулы меня отчислили из ВУЗа и лишили права пребывания в общаге». Я согласилась.
Он снимал квартирку, размером со спичечный коробок в старом жилом фонде на канале Грибоедова. От рассвета до заката стоял за мольбертом на лестничной площадке. А с наступлением темноты его время принадлежало мне.
Теперь о сексе. Блядь, я не знала до него, что это дело настоящая симфония! Дыхания, движения, звуки, запахи – это материалы для творческого акта - создания гармонии. Здесь фишка не в техническом мастерстве, как многим кажется, вся фишка в открытости, способности улавливать трансформационный поток, в умении БЫТЬ живым, бросить к черту внутренние щиты и задвижки и насладиться, познать. Кого бы вы думали? Партнера? Ни хуя, самого себя!
Ебля – это самая мощная парная практика самопознания. В данном ключе вопрос привыкания партнеров друг к другу и охлаждение чувственной сферы полностью исключен.
К нам ежедневно приходили его друзья, такие же сумасшедшие, как он, персонажи. Алекс днем редко отвлекался от работы на общение с ними, что не на шутку удивляло этих людей. Они хлопали меня по плечу и звали Рыжей Музой.
И так, я продолжаю. Мой друг был вхож в большое количество авангардных обществ и компаний города Ленинграда. Приглашенными гостями мы посещали формальные выставки и презентации. Ночами тусили на неформальных собраниях. Однажды с разрешения администрации мы ночевали в Эрмитаже (!) Казалось, этому человеку позволено слишком много. За что? Не важно. Важно, что я с ним танцевала в темных залах современного искусства, трахалась среди китайских миниатюр.
В моменты принципиальных споров среди его друзей я должна была внимательно слушать, следить за полнотой чашек с чаем и молчать, потому что я женщина. И лишь когда спор переваливал за апогей и близился к угасанию, а соглашение сторон не было достигнуто, тогда мне с благодарностью позволялось вставить одну - две фразы для того, чтобы дискуссия разгорелась вновь.
А теперь, мои дорогие друзья, догадайтесь, как я временами чувствовала себя рядом со столь необыкновенным человеком, который мог не есть пять дней и сохранять работоспособность? Несомненно, ущербно.
Когда в доме не оставалось ни крошки, ни копейки, я была не на шутку озадачена нашим бедственным положением. В один из вечеров я молча ушла из дома…варить винт за бабло. Вернулась утром с деньгами. Алекс ни о чем не спрашивал меня, он просто перед сном попросил рассказать ему сказку. И через свободную импровизацию я изложила ему суть своего похождения. С тех пор сказка стала нашим негласным правилом для уточнения и выражения бытовых, эмоциональных трений и переживаний.
Однако и это не мешало мне время от времени гнобить себя собственной никчемностью, и я стала периодически бесцельно уходить из дома на пару суток (в никуда, типа искать себя, по привычке). Он никогда не упрекал меня в том, он просто огорчался. Изображения на его холстах замирали на время моего отсутствия. Я видела это, и меня это дьявольски радовало, потому что только так (через разрушение) я могла наблюдать собственную важность для этого человека. Огорчение и недееспособность являлись для меня подтверждением его все-таки человеческого происхождения.
А однажды я позволила себе изменить Алексу с…Дионисом. Не смейтесь, я видела паспорт этого молодого человека, действительно имя Дионис. Я провела с ним ночь под звездным небом в Юсуповском саду. На утро привела его пить кофе на лестничной площадке в подъезде на канале Грибоедова. Тихонько вошла в дом, согрела чайник, налила кофе в две кружки и вынесла их из квартирки, гулко громыхая деревянными подошвами старинных тапок по гранитным ступеням - дрянь, дрянь, дрянь…
Скоро мои родители узнали об отчислении и потребовали предстать пред их ликом. Я напряглась и стала собираться в Карелию.
- Ты можешь остаться,- говорил мне Алекс.
- Нет, не могу, - отвечала ему.
- Ты можешь остаться, - повторял он, - если хочешь.
Я хотела остаться, но мне было страшно, мне и сейчас страшно подумать, что было бы, если бы я тогда осталась. Страх победил. Я уехала.
- Я напишу о тебе, - последнее, что он мне сказал.
Спустя месяц он тоже покинул Ленинград и вернулся на свою родину, в Тифлис. Тогда между Россией и Грузией началась тихая дипломатическая война. Письма не доходили до адресатов, телефонные звонки обрывались.
Через два года и наткнулась на информацию о том, что у него состоялась персональная выставка в Париже. Питерские друзья отправили мне по интернету его картину обо мне. Это была рука, женская кисть (моя) на мужском плече (его) и падающий с неба пятнистый березовый лист.
Простите, но здесь я позволю себе плакать…
Еще через год один из его знакомцев поехал в Тбилиси. С ним я отправила письмо для Алекса, в котором коротко рассказала о своих достижениях: успешном окончании института, замужестве и рождении ребенка. Ха-ха.
Ответа не последовало. Впрочем, я и не надеялась. Все, что мне тогда удалось выяснить о нем, было коротким «Он болен». И все.
Месяц назад (т.е. по прошествии еще пяти лет) до моего сведения довели, что Алекс большую часть времени проводит в клинике для душевно больных, с диагнозом – невроз с бредом навязчивых состояний. В одном из своих бредовых реальностей он считает себя отцом моего ребенка.
Более эта история не принадлежит единственно мне. Теперь она – достояние республики.